Глен Кук 
Песня с забытого холма

Глен Кук
Песня с забытого холма

Мы были заперты в мире, где завтра уже было вчера. Огонь приходил три раза и ушел, и теперь мы были снова там, где наши отцы были сотню лет назад. Были некоторые – «Томы», как некоторые их называли – кто ушел в рабство, так, как если бы это было положено им с рождения, но были также и те, кто боролся и умирал, вместо того, чтобы гнуть спины на плантациях. Многие из боровшихся погибли. Но погибли свободными.

«Иди на гору рассказать это,
За холма и всюду;
Иди на гору рассказать это,
Чтобы позволить моим людям идти…»

Огонь пришел в первый раз, когда хорошие парни в военной форме в Москве и Вашингтоне решились на взаимное самоубийство. Русские представляли себе победу, как уничтожение населения. Они ударяли по городам. Наш народ страдал больше, чем мистер Чарлей. Мы жили в городах, которые были целями. Но так делали белые либералы, помогавшие вносить перемены. Огонь пришел во второй раз, когда ополченцы сожгли остатки городов Вайти. Мистер Чарлей тогда был слишком занят своей войной, но огонь пришел в третий раз, когда он закончил и обратил свое внимание внутрь страны. Это была гражданская война между белыми и черными. Может, не несущая справедливость, но несущая победу. Победу белых. Победу дураков. Черные проиграли, и теперь завтра – вчера.
Война убила большую часть достойного народа. Они жили в городах, на которые упали бомбы. Фермеры и ополченцы оказались единственными выжившими. И теперь фермеры, так долго ждавшие этого шанса «ставили их обратно на свои места». Некоторые из нас жили на холмах. На нас охотились, нас преследовали, но мы были свободны.
Когда я набирал у родника воду для утреннего кофе, ко мне подошел мой сын Эл. Он спросил, когда мы сможем идти домой. Он устал от жизни в вонючей пещере. Он скучает по Джеми, сыну белой пары, жившей по соседству от нас в Сент‑Луисе. В свои пять он слишком мал, чтобы понять, что ребенок был убит на войне. И чтобы понять меня, если бы я стал объяснять ему, что отец Джеми был одним из тех ополченцев, кто загнал нас на эти холмы. Он не понял бы, и я боялся пытаться объяснять ему это. Потому что я сам ничего не понимал.
Во время утренней охоты встретил человека. У него был один лишний кролик, которого он отдал мне, за что я был ему благодарен. Сказал, что его зовут Дункан Икс, и он собирает людей для освободительного рейда на Бутил. Много наших работает там, сказал он. Освободим их. Я сказал ему, что был бы рад помочь, но у меня семья. Четверо детей, старшей дочери пятнадцать, и нет жены. Он посмотрел на меня, как если бы я был монстром и предателем, а затем побрел прочь через лес. Он был одет в старый армейский камуфляж. Я скоро потерял его из виду, но еще долго слышал его пение.

«Кто это там в черном?
Дайте моим людям идти,
Лицемеры должны вернуться прочь
Дайте моим людям идти»

Что я мог сделать? Я ненавидел сложившееся положение вещей так же сильно, как и он, но у меня были дети, о которых надо было заботиться. Я устал от стрельбы, пожаров и смертей. Мы все американцы. Не так ли? Почему мы друг друга так ненавидим? Мы изменили нашу нацию.
После того, как бродяга ушел, я поднялся к своему секретному месту, где я молился. Это было уединенное, ветреное место, давным‑давно выжженное дотла. Я обычно чувствовал здесь себя близким богу, но не сегодня. Строки из анекдота, однажды услышанного из разговора двух белых, всплыли у меня в мозгу. Негр повис на скале и не мог взобраться наверх без посторонней помощи. Он воззвал к богу за помощью, и услышал, что он должен верить и отпустить руки, и он будет спасен. Когда он упал, голос с небес сказал: «Ах, ненавижу негров!». Иногда мне в голову приходят сомнения, что он ненавидит только одну из рас. Он заставляет нас сражаться снова и снова. Вечно, мне кажется.
Охотники пришли, когда мы с детьми ели ленч. Собаки были слышны, пока они были еще достаточно далеко. Я отослал детей по следу, который мы оставили, когда пришли в первый раз, а сам взял винтовку и стал смотреть, что будет дальше. Из подлеска я наблюдал за тем, как дюжина мужчин с ищейками вышли на просеку, где я разговаривал с Дунканом Икс. Они охотились за ним, но, судя по поведению собак, они знали, что тут было двое человек. Они пытались решить, по какому следу идти. Я прицелился их лидеру в грудь, и молился, чтобы они не заставили меня стрелять. Похоже, Господь услышал меня. Они пошли по следу Дункана. Я вздохнул с облегчением, но чувствовал себя более виноватым, чем когда‑либо еще. Я надеялся, что он сможет убежать от своры.
Я еще долго смотрел на просеку, после того как они ушли, опасаясь, что кто‑нибудь может вернуться и проверить второй след. Таким, как они, не ценна моя свобода. С их стороны, они боялись так же, как и я. Кто мог осудить их? Когда ты идешь таким путем, как они, ты должен беспокоиться об ответном ударе. Таким образом, все боятся, а страх порождает ненависть. А ненависть ведет к кровопролитию.
Я подождал, и вскоре пошел по их следу. Они двигались на северо‑восток, в сторону Бутила. Удостоверившись в нашей безопасности, я повернул обратно. Бегом, я пришел после детей. Они тихо ждали в укромном месте, выбранном нами, когда мы впервые пришли на эти холмы. Маленький Эл считал это изумительной игрой в прятки, но остальные, те кто были достаточно большими, чтобы понять, что произошло, были напуганы.
«Они ушли?» – спросила Лойс, ее карие глаза от испуга были широко раскрыты. Она была старшей, и могла понимать кое‑что из происходящего. Она помнила время до огня, и знала о ненависти, выращенной в инкубаторе войны.
«Они ушли» – вздохнул я. «Я хочу, чтобы вы перед сном помолились за Дункана. Он дурак, но он один из наших. Пойдем ужинать». Когда мы подходили к пещере, вдалеке мы услышали треск винтовок. Я вздрогнул. Лойс посмотрела на меня с осуждением. «Вы, детишки, ужинайте», сказал я, «а я пока схожу на гору ненадолго». Я посмотрел на Лойс. Она пристально смотрела на меня, все еще с безмолвным укором. Я повернулся и ушел. Не было смысла ничего объяснять. Она была ополченцем, на свой собственный манер, и никогда не понимала, когда я пытался что‑то разъяснить. С таким же успехом можно беседовать с камнем.
Я поднялся на лысый холм, к маленькому кресту, который я поставил здесь, и молился Богу. Мне стало любопытно, слушает ли он. Он был ужасающе безответен в последние годы. Проповедник, как раз перед самой войной, рассказывал мне, что близится миллениум. Тогда я отнесся к этому скептически, но сейчас стало похоже, что он был прав. Господь открыл семь печатей, и я чувствовал, что живу на Равнине Армагеддона. Пытаясь положиться на волю божью, я чувствовал оговорки. Он не был больше любящим Богом из Нового Завета. Он был пламенным божеством, несшим опустошение через Старый. Грустно.
Когда я спускался в пещеру, снова послышались выстрелы. Все еще далеко, но теперь они раздавались к юго‑западу отсюда. Лойс тоже их слышала. Когда я дошел до нашего дома‑в‑изгнании, она молча предложила мне винтовку. Я покачал головой. Она злобно закусила губу, и ушла прочь, не сказав ни слова. Молчание ранило сильнее, чем горькие обвинения. Наши пути постепенно расходились.
Мы хорошо поужинали. После жаркого, сделанного из кролика, которого дал мне Дункан, я открыл банку персиков и угостил детей. Обычно мы открывали консервы по праздникам. Маленький Эл поинтересовался, что за день сегодня. Пока я не успел ответить, Лойс сказала, «Это день, когда Иуда продал хорошего человека за свой собственный мир».
Это ранило, но я не стал искать доводов. Вместо этого, я свою взял свою старую записную книжку, и вышел. На закате, я записал события дня, как я делал это с тех пор, как мы пришли в пещеру. Через некоторое время, Лойс вышла, чтобы извиниться. Я сказал, что понимаю, но я, на самом деле, понимал не больше чем она.
Я писал час, пока не стало слишком темно, чтобы видеть бумагу. Дети выходили и входили, к роднику и обратно, к куче дров и обратно, готовясь ко сну и к ночи. Я не замечал их. Я думал о Лойс, о ее растущей воинственности и ее обвинениях. Я не хотел, чтобы детей затянуло в ту трясину ненависти, которая уже затянула стольких. Также я не хотел, и чтобы они думали обо мне, как о «Томе». Я не считал себя «Томом», но Дункан Икс, и те, кто с ним соглашался, говорили, что те, кто ушел в рабство, тоже отрицали это. Я начал чувствовать огромную горечь. Была ли разумная альтернатива войне и ненависти? Конечно, было рабство, но это была не альтернатива. Это была или космическая шутка, или шахматная партия. Будут ли Белые и Черные играть до последней фигуры? Объявит ли Бог (или боги) ничью? Грустно.
В своих заботах, я не видел бегущего человека, взбиравшегося на холм. Он был почти рядом со мной, когда я заметил его. Падение шаткого камня предупредило меня, когда он был примерно в двадцати футах от меня. Я подпрыгнул и собрался бежать за винтовкой. Затем я узнал его. Дункан Икс. Запыхавшийся, шатающийся, оборванный, кровь сочилась из дюжины ран. Его вещмешок исчез, а фляга отстегнулась, но он все еще нес винтовку. Я подождал, пока он подойдет ближе.
«Ты должен помочь мне», сказал он. Страх в его голосе был таким, какого я не слышал с тех пор, как дети и я покинули Сент‑Луисский беспорядок. «Они хотят убить меня!».
«Что случилось?»
«Собаки… собаки поймали меня. Я убил их… всех, кроме одной. Они хорошенько пожевали меня».
«Заходи. У нас есть аптечка. Лойс!» Она вышла, посмотрела на рану Дункана и прижала ладони к щекам.
«Промой его раны», сказал я. «Перевяжи его, если есть чем».
«Старик, они хотят убить меня!» Утренний шумный, открытый повстанец исчез. Он был сотней и двадцатью годами напуганных черномазых, пытающихся убежать от толпы, возжелавшей линчевать их. Когда появлялись веревки, и собаки, и ружья, он был как любой из черных людей, всегда бегущих от фермерского «правосудия». Он боялся, и бежал, потенциальный мертвец, и не знал, почему.
«Иди. Принеси ему подкрепиться», сказал я Лойс. «Разогрей часть того жаркого».
Она странно, вопрошающе посмотрела на меня, и не пошевелилась. Я взял винтовку из рук Дункана, хотя он пытался остановить меня. Он цеплялся за оружие, как тонущий человек за бревно. Это было единственное спасение, которое он знал. Это было единственное спасение, которое видел любой, знавший те дни. Лойс посмотрела, как я беру ружье, затем взяла руку Дункана, и отвела его в пещеру. Я посмотрел, как она шла, дивясь тому, какой она была взрослой в свои пятнадцать.
Когда взошла луна, я пошел по дороге, которой пришел Дункан. Я слышал, как лаяли собаки, не далее, чем в миле отсюда. Тяжело. Мне не нравился такой оборот вещей, но я принял для себя решение.
Я старательно выбрал позицию, между большим бревном, и краем просеки. Их осталось недолго ждать.
Охотники решили держать оставшуюся гончую на поводке, где она была в безопасности. И их было только девять человек. Если Дункан убил других троих, они хотели поймать его больше, чем когда‑либо. Они не успокоятся, пока не будут все мертвы, или их «олень» не будет свисать с дерева. Мне снова стало грустно.
Я выпустил первую пулю собаке между глаз. Она коротко взвизгнула, подпрыгнув к луне. Я опустошил магазин в сторону бегущих людей, но никого не задел. Они отреагировали быстро. Винтовки и дробовики загрохотали, кроша деревья вокруг меня. Я побежал, стараясь пригнуться пониже. Без той ищейки им будет трудно следовать за мной.
Стрельба прекратилась мгновением позже. Они поняли, что тратят патроны, пытаясь убить пустой лес. Я вернулся в пещеру. Лойс покормила Дункана, перевязала его раны, и уложила спать в мою постель. Он спал, хотя и беспокойно, как человек с плохими снами.
«Что ты делаешь?» – испуганно спросила она меня.
«Подстрелил их собаку. Без нее они не смогут выследить меня или Дункана.»
«Ох.»
«Подбрось чуть‑чуть дров в огонь. Я хочу сделать некоторые записи, пока вижу. А потом иди спать. Это был плохой день.»
«Но Дункан…»
«Я присмотрю за ним. Ты должна идти спать.»
Она ушла. Я некоторое время писал, затем начал размышлять. Возможно, я задремал. Должно быть, прошла пара часов. Я начал просыпаться. За пределами пещеры были слышны какие‑то звуки. От огня остались только угли. Я осторожно взял кувшин с водой и залил их. Человеческая фигура двигалась через вход в пещеру, выделяясь на фоне лунного света. Белый человек! Его кожа сияла на свету. Я взял винтовку со стола и упал ничком. Я подождал, пока они разговаривали за пределами пещеры. Они были уверены, что их дичь внутри. Я не знал, как они нашли пещеру – возможно, слепое везение – но тут, они знали, что нашли нужного им человека. Я вспомнил, что видел снаружи потрепанную куртку Дункана, небрежно выброшенную. Я проклинал себя за то, что был таким дураком, считая, будто они остановятся после потери собаки.
Они не заботились о предупреждении или предложении сдаться. Они вошли в пещеру, пытаясь подкрасться к Дункану. В тесной пещере.30‑.06 грохотала как пушка. Вспышки из дула освещали белые лица оранжевым светом.
Я никогда не умел хорошо убивать, ни во Вьетнаме, ни здесь. Они были менее, чем в двадцати футах от меня, но я ранил только одного из них, в руку. Они убрались, прежде чем я успел задеть кого‑нибудь еще.
Звуки выстрелов разбудили детей. Лойс проскользнула ко мне, спрашивая, что случилось.
«Ничего!» – огрызнулся я. «Ты выведешь детей через дыру в задней части пещеры. Я встречусь с вами позже.»
«А ты не пойдешь?»
«Лойс, ни Дункан, ни я не сможем пройти этим путем. Он слишком тесный. А теперь иди.»
Как будто в подтверждение моих слов, фермеры появились снова. Это было как на настоящей войне, как на той, которую я видел во Вьетнаме. Они были на склоне. Пули выли и свистели, отскакивая от стен пещеры. Лойс ушла вниз через маленький туннель, выходящий на другой стороне холма, таща за собой младших детей.
Дункан подполз ко мне. «Здесь мое место», сказал он. «Сколько их?»
«Восемь. Девять, если считать раненого мною. Не думал, что они найдут нас после того, как я подстрелил их собаку.»
«Старик, они сами наполовину собаки.»
Мы стреляли по вспышкам выстрелов. Забавно. Из всех вещей, хранившихся в пещере, боеприпасы не были дефицитом. И я мирный человек.
«Эй, Дункан», закричал кто‑то ниже по склону, «Кто это там с тобой?»
«Кто это?» – шепотом спросил я.
«Джейк Кинслоу. Мы с ним раньше встречались.»
«Эй, парнишка Дункана», закричал Кинслоу, «тебе лучше выйти, пока у твоего друга не начались проблемы. Кто бы вы ни были, мистер, мы ничего к тебе не имеем. У нас нет претензий к тебе. Мы всего лишь хотим достать того черномазого подстрекателя толпы и насильника детей, который с тобой.»
Я посмотрел на Дункана. Он улыбнулся, блеснув зубами. «Я поразвлекся с его дочуркой перед войной. Он до сих пор пытается добраться до меня.» Чтобы скрыть свою реакцию, я повернулся и выстрелил в сторону, откуда доносился голос Джейка. Оттуда донесся крик. Я был удивлен. «Джейк, я ранен!» – кто‑то кричал. «Господи, моя нога, моя нога!»
Смеясь, Дункан похлопал меня по плечу. «Семь», сказал он.
«Мистер», закричал Джейк, «мы собираемся повесить того черномазого. Если вы не выйдете, мы вас тоже можем повесить. Но мы ничего против вас пока не имеем.»
Пока. Это значит, что будут, если я не уберусь с их пути. Но как я мог бы, даже если бы хотел? Они поставили меня в положение, в котором я не имел выбора.
Время шло. Мы обменялись выстрелами, но перестрелка затихла. Луна поднялась в точку, откуда светила прямо в пещеру. Я посмотрел на свои часы, необъяснимым образом все еще работающие. Одиннадцать. Это был долгий, непонятный день, и он все еще не закончился.
Крик вниз по склону привлек мое внимание. Я узнал его. Лойс!
Они вытащили ее на свет, где я мог видеть ее. Джейк закричал: «Эй, ты, там, наверху! Ты видишь, кого мы поймали, шатающимся вокруг и шпионящим? Знаешь, что мы собираемся сделать? То же самое, что Дункан сделал с моей дочерью, если ты не выйдешь.
Я зарычал. «Отпустите ее!», крикнул я. Я поднялся и начал выходить, но Дункан свалил меня и утащил обратно. «Мы отпустим ее, когда получим Дункана!» – закричал Кинслоу. «А пока, мы собираемся немного поразвлечься».
Я попытался прицелиться в человека, державшего Лойс, но, как сильно она ни боролась, он стоял за ней. Дункан снова утащил меня назад. «Они собираются изнасиловать ее!», прорычал я. «Пусти меня!»
«Приятель,» сказал он, нагло ухмыльнувшись, «они собираются изнасиловать ее в любом случае. Они врут. Собираются убить нас и изнасиловать ее, так или иначе.»
«Нет!», вскрикнул я, придя к неожиданному решению. На его лице было удивление, когда я стукнул его дулом. Он обмяк. «Ты!» – закричал я вниз. «Джейк! Отпусти девочку! Я скину к тебе Дункана!»
«Нет! Не делай этого!» – закричала Лойс. «Они все равно тебя убьют!»
«Сначала выкини его!» – выкрикнул Кинслоу.
«Отпустите ее!»
«Вот что. Мы с ней поднимемся и обменяем ее.»
Я задумался. «Хорошо. Но только один человек.»
Они затихли на некоторое время. Лойс продолжала кричать мне, чтобы я остановился, пока они не заставили ее молчать, но я не мог бросить им мою дочь, чтобы спасти кого‑нибудь вроде Дункана. «Хорошо, мистер», позвал Джейк, «Я поднимаюсь. Вы вытаскиваете того черномазого. Без фокусов. Если что – эта милашка свое получит.»
Я увидел внизу какое‑то движение, около границы деревьев. Белый мужчина тащил Лойс. Она пиналась и царапалась, но он не обращал на нее внимания. Они поднялись на холм. Когда они подошли достаточно близко, я поднял Дункана и вышел. Он был наполовину в сознании, достаточно для того, чтобы стоять с моей помощью, но не достаточно, чтобы понять, что происходит.
Джейк остановился в пяти футах от меня. Он держал пистолет у головы Лойс. Он ухмыльнулся. «О’кей, парень. Мы меняемся.»
«Отпусти ее.»
Он спрятался за мою дочь. Он ухмыльнулся снова. «Тупой негр!», прошептал он, и нырнул за камень, в сторону которого шел.
Со всех сторон от пещеры залаяли винтовки. Я почувствовал, как пули попала в Дункана. Одна из них попала мне в бедро, закрутив меня и отбросив обратно пещеру. Падая, я видел, что Лойс шатается и пытается добраться до пещеры, но Кинслоу выстрелил из‑за камня.
«Теперь там только один из вас, черный парень», засмеялся он. «И мы собираемся вытащить тебя оттуда. Собираемся устроить настоящую старомодную виселицу»
Я думаю, что у них это получится. Это было двадцать минут назад. Я писал это при лунном свете, в то время как они подбирались все ближе. Пули лились непрерывным дождем, рикошетя от стен пещеры. Одна из них может взять меня в любую минуту. Белый Король выиграет еще одну партию. Жаль.
Я забыл. Все хорошие люди погибли. Я доверился плохим. Если бог будет в хорошем настроении, я полагаю, у меня будет целая вечность, чтобы подумать об этом. Мерзко. Это грустно.

«Иди на гору рассказать это,
За холма и всюду;
Иди на гору рассказать это,
Чтобы позволить моим людям идти…»